Меню

12 стульев как звали собаку инженера



Двенадцать стульев/Персонажи

Содержание

Главные герои [ править ]

  • Остап Бендер — авантюрист, мошенник, сын турецкоподданного. В более развёрнутом представлении не нуждается.
  • Ипполит Матвеевич Воробьянинов, он же «Киса», он же «Фельдмаршал», он же «Предводитель команчей», он же «Гигант мысли», он же «Отец русской демократии» — бывший предводитель дворянства Старгородского уезда. Когда-то был бонвиваном и транжирой, привычным к разгульному образу жизни. Теперь — недалёкий, жадный и пустой человек, мечтающий снова зажить богато. Это и толкает его на поиск сокровищ усопшей тёщи.

Прочие [ править ]

Жители города N [ править ]

  • Мадам Петухова — тёща Ипполита Матвеевича, запрятавшая брильянты в стул.
  • Отец Фёдор — «конкурирующая концессия», священник, исповедовавший мадам Петухову и узнавший от неё о секрете стульев. Тоже порывается найти брильянты, чтобы открыть свечной заводик в Самаре. Отличается предпринимательской жилкой, и мог бы быть серьезным конкурентом Остапу и Кисе, если бы не удалось пустить его по ложному следу.
  • Катерина Александровна — его жена, ведёт с ним переписку, послушно высылает деньги, продавая вещи.
  • Безенчук — владелец похоронной фирмы «Милости просим», пытался наладить бизнес в Москве во время «эпидемии».

Жители Старгорода [ править ]

  • Елена Станиславовна Боур — бывшая любовница Ипполита Матвеевича, ныне частнопрактикующая гадалка на картах и на руке, помогает собрать «Союз меча и орала», сама занимает в нём пост попечительницы обществ «Капля молока» и «Белый цветок».
  • Вдова Грицацуева — владелица одного из стульев, любвеобильная дама. Остап завладевает её стулом, сыграв с ней свадьбу и вскоре слиняв.
  • Альхен — завхоз старгородского собеса (бывшего особняка Воробьянинова). Прозван «голубым воришкой», но не в том смысле голубым (он женатый человек!), а в смысле невинности и нравственных идеалов. Ворует и плачет, ворует и плачет. Недолго пробыл владельцем ещё одного из стульев.
  • Сашхен — его жена, Александра Яковлевна.
  • Виктор Михайлович Полесов, слесарь-интеллигент — кустарь, профессиональный недотёпа. Занимается тем, что мастерит неработающие вещи, заваливает заказы от Старкомхоза, лезет не в свои дела и даёт советы не по месту. Антисоветчик, сочувствует царскому режиму, поэтому Остап его использует для создания фальшивой антисоветской организации — «Союза меча и орала», в котором в последствии он занимал должность попечителя учебного округа.
  • Максим Петрович Чарушников — бывший гласный городской думы, участник «Союза меча и орала», назначен главой города.
  • Дядьев — нэпман, хозяин «Быстроупака», член «Союза меча и орала», где был назначен губернатором.
  • Кислярский — председатель Одесской бубличной артели, член «Союза меча и орала», на собраниях которого всегда воздерживался от голосования, сам был избран председателем биржевого комитета.
  • Никиша и Владя — бесфамильные, но очень надежные члены «Союза меча и орала».
  • Коробейников — архивариус. Держит у себя дома списанные документы о конфискациях имущества в годы революции, и приторговывает ими желающим вернуть конфискованное.

Москвичи [ править ]

  • Коля и Лиза Калачёвы — жители общежития студентов-химиков имени монаха Бертольда Шварца. Коля Калачев — бедный студент, подрабатывающий чертежником, который косит под идейного вегетарианца, потому что у него нет денег на мясо. Лиза — его жена, которая любит сосиски и не любит «фальшивого зайца» [1] .
  • Иванопуло — студент, сосед Калачёвых. В его комнате поселяются Остап и Киса на время своего пребывания в Москве.
  • Эллочка-людоедка — гламурная молодая особа, отличающаяся страстью импровизировать модные шмотки из подручного материала и весьма скудным словарным запасом. Купила два стула, один из которых достался её мужу.
  • Инженер Щукин — муж Эллочки, ссорится с ней, потому что та тратит всю его зарплату на свои гламурные штучки.
  • Авессалом Изнурёнков — юморист, покупатель ещё одного из стульев. Весьма болтливый и жизнерадостный человек.
  • Ляпис-Трубецкой — поэт-эпигон и графоман, автор множества однотипных стихов о Гавриле, которые толкает в разные газеты. Тоже покупатель одного из стульев. Кроме прочих, кормится в газете «Станок», где стоит ещё один стул.

Театр Колумба [ править ]

Театральная труппа, разъезжающая по стране и купившая целых четыре стула.

  • Монтёр Мечников — человек, измученный нарзаном. Распродаёт по частям колумбовские стулья, дабы заработать себе на выпивку.

Источник

Великий Комбинатор Остап Бендер

Персонажи

Поиск персонажей

  • Будем искать среди персонажей фандома

Группы персонажей

Всего персонажей — 55

Бывший вор, ставший на путь исправления. Владелец и водитель автомобиля «Антилопа-Гну».

В прошлом камергер императорского двора. Обитатель «Вороньей слободки»

Подпольный миллионер, скопивший огромное состояние разнообразными жульническими операциями.

Завхоз 2-го дома Старсобеса, застенчивый воришка

Варфоломей Коробейников, служивший некогда в архиве Стакомхоза и сохранивший сведения об имуществе, реквизированном после революции.

Гробовых дел мастер в уездном городе N.

Жена Васисуалия Лоханкина

Причисляет себя к русской интеллигенции и много размышляющий о её судьбе, имеет начальное образование (он исключён из пятого класса гимназии), нигде не работает и на досуге любит рассматривать картинки из иллюстрированного еженедельника «Родина» за 1899 год.

Гениальный слесарь-интеллигент, кустарь-одиночка с мотором. Член «Союза меча и орала».

Вполне созревший недотёпа, лет под тридцать. Член «Союза меча и орала».

Немецкий инженер. Подписал контракт на год работы в СССР, или, как определял сам Генрих, любивший точность, — в концерне «Геркулес».

Бывший горский князь, а ныне трудящийся Востока. Обитатель «Вороньей слободки»

Арендует койку в комнате тети Паши. Обитатель «Вороньей слободки»

Хозяин «Быстроупака». Член «Союза меча и орала».

Ответственный работник «Геркулеса»

Бывшая красавица-прокурорша, любовница Воробьянинова. Член «Союза меча и орала».

Читайте также:  Жизнь собаки как звали собаку

Жена инженера Щукина, в общении легко обходится тридцатью словами.

Источник

«12 стульев» Гайдая и Захарова и их персонажи

Вдогонку к этой вот статье — про Остапов Бендеров, давайте вспомним и прочих персонажей «12 стульев» . Почему только про «12 стульев» — потому что есть две полноценные, примерно равные по классу и пригодные к сравнению экранизации. В отличие от «Золотых телят».

Поэтому обсуждаем здесь персонажей из фильмов Леонида Гайдая (1971 г.) и Марка Захарова (1976 г.) .

Кто больше похож на книжного, кто меньше, кто вам лично нравится, кто нет — все это прямо-таки приветствую в ваших комментариях. А пока — напишу о своих предпочтениях.

1. Киса , он же Ипполит Матвеевич Воробьянинов, он же Предводитель уездного дворянства, он же гигант мысли, он же отец русской демократии. Вроде бы все титулы перечислила, ничего не забыла? Просто люблю его не меньше, чем Бендера.

Вот он, во всей красе — Киса в исполнении Сергея Филиппова из фильма Гайдая.

А вот конкурент — Воробьянинов от Анатолия Папанова (фильм Захарова).

Как вам кажется, кто лучше передал на экране книжный образ? Что касается меня — я за Папанова. Да и в целом их дуэт с Бендером-Мироновым для меня лучше, чем Гомиашвили и Филиппов. Захаровские герои как два игрока в большой теннис — так складно подают и отбивают, словно в песне, у них взаимопонимание на каком-то космическом уровне.

2. Идем дальше, и видим милейшего отца Федора . Я постаралась, как и в случае с Кисами Воробьяниновыми, сделать гифки с одним и тем же сюжетным действием.

Источник

12 стульев как звали собаку инженера

Глава XL
Зеленый мыс

Инженер Брунс сидел на каменной веранде дачи на Зеленом Мысу под большой пальмой, накрахмаленные листья которой бросали острые и узкие тени на бритый затылок инженера, на белую его рубашку и на гамбсовский стул из гарнитура генеральши Поповой, на котором томился инженер, дожидаясь обеда.

Брунс вытянул толстые наливные губы трубочкой и голосом шаловливого карапуза протянул:

Тропическая флора ластилась к инженеру. Кактусы протягивали к нему свои ежовые рукавицы. Драцены гремели листьями. Бананы и саговые пальмы отгоняли мух с лысины инженера, розы, обвивающие веранду, падали к его сандалиям.

Но все было тщетно. Брунс хотел обедать. Он раздраженно смотрел на перламутровую бухту и далекий мысик Батума и певуче призывал:

Во влажном субтропическом воздухе звук быстро замирал. Ответа не было. Брунс представил себе большого коричневого гуся с шипящей жирной кожей и, не в силах сдержать себя, завопил:

– Мусик. Готов гусик?!

– Андрей Михайлович! – закричал женский голос из комнаты. – Не морочь мне голову!

Инженер, свернувший уже привычные губы в трубочку, немедленно ответил:

– Мусик! Ты не жалеешь своего маленького мужика!

– Пошел вон, обжора! – ответили из комнаты.

Но инженер не покорился. Он собрался было продолжить вызовы гусика, которые он безуспешно вел уже два часа, но неожиданный шорох заставил его обернуться.

Из черно-зеленых бамбуковых зарослей вышел человек в рваной синей косоворотке, опоясанный потертым витым шнурком с густыми кистями и в затертых полосатых брюках. На добром лице незнакомца топорщилась лохматая бородка. В руках он держал пиджак.

Человек приблизился и спросил приятным голосом:

– Где здесь находится инженер Брунс?

– Я инженер Брунс, – сказал заклинатель гусика неожиданным басом, – чем могу?

Человек молча повалился на колени. Это был отец Федор.

– Вы с ума сошли! – воскликнул инженер, вскакивая. – Встаньте, пожалуйста!

– Не встану, – ответил отец Федор, водя головой за инженером и глядя на него ясными глазами.

И отец Федор осторожно, чтобы не было больно, стал постукивать головой о гравий.

– Мусик! Иди сюда! – закричал испуганный инженер. – Смотри, что делается. Встаньте, я вас прошу! Ну, умоляю вас!

– Не встану! – повторил отец Федор.

На веранду выбежала Мусик, тонко разбиравшаяся в интонациях мужа.

Завидев даму, отец Федор, не подымаясь с колен, проворно переполз поближе к ней, поклонился в ноги и зачастил:

– На вас, матушка, на вас, голубушка, на вас уповаю!

Тогда инженер Брунс покраснел, схватил просителя под мышки и, натужась, поднял его, чтобы поставить на ноги, но отец Федор схитрил и поджал ноги. Возмущенный Брунс потащил странного гостя в угол и насильно посадил его в полукресло (гамбсовское, отнюдь не из воробьяниновского особняка, но из гостиной генеральши Поповой).

– Не смею, – забормотал отец Федор, кладя на колени попахивающий керосином пиджак булочника, – не осмеливаюсь сидеть в присутствии высокопоставленных особ.

И отец Федор сделал попытку снова пасть на колени.

Инженер с печальным криком придержал отца Федора за плечи.

– Мусик! – сказал он, тяжело дыша. – Поговори с этим гражданином. Тут какое-то недоразумение.

Мусик сразу взяла деловой тон.

– В моем доме, – сказала она грозно, – пожалуйста, не становитесь ни на какие колени.

– Голубушка. – умилился отец Федор. – Матушка.

– Никакая я вам не матушка. Что вам угодно?

Поп залопотал что-то непонятное, но, видно, умилительное. Только после долгих расспросов удалось понять, что он, как особой милости, просит продать ему гарнитур из двенадцати стульев, на одном из которых он в настоящий момент сидит.

Читайте также:  Как ставить укол собаке место

Инженер от удивления выпустил из рук плечи отца Федора, который немедленно бухнулся на колени и стал по-черепашьи гоняться за инженером.

– Почему, – кричал инженер, увертываясь от длинных рук отца Федора, – почему я должен продать свои стулья? Сколько вы ни бухайтесь на колени, я ничего не могу понять!

– Да ведь это мои стулья! – простонал отец Федор.

– То есть как это ваши? Откуда ваши? С ума вы спятили? Мусик! Теперь для меня все ясно! Это явный псих!

– Мои, – униженно твердил отец Федор.

– Что ж, по-вашему, я у вас их украл? – вскипел инженер. – Украл? Слышишь, Мусик? Это какой-то шантаж!

– Ни боже мой, – шепнул отец Федор.

– Если я их у вас украл, то требуйте судом и не устраивайте в моем доме пандемониума! [*] Слышишь, Мусик! До чего доходит нахальство! Пообедать не дадут по-человечески!

Нет, отец Федор не хотел требовать «свои» стулья судом. Отнюдь. Он знал, что инженер Брунс не крал у него стульев. О, нет. У него и в мыслях этого не было. Но эти стулья все-таки до революции принадлежали ему, отцу Федору, и они бесконечно дороги его жене, умирающей сейчас в Воронеже. Исполняя ее волю, а никак не по собственной дерзости, он позволил себе узнать местонахождение стульев и явиться к гражданину Брунсу. Отец Федор не просит подаяния. О, нет! Он достаточно обеспечен (небольшой свечной заводик в Самаре), чтобы усладить последние минуты жены покупкой старых стульев. Он готов не поскупиться и уплатить за весь гарнитур рублей двадцать.

– Что? – крикнул инженер, багровея. – Двадцать рублей? За прекрасный гостиный гарнитур? Мусик! Ты слышишь? Это все-таки псих! Ей-богу, псих!

– Я не псих. А единственно выполняя волю пославшей мя жены…

– О, ч-черт, – сказал инженер, – опять ползать начал. Мусик! Он опять ползает!

– Назначьте же цену! – стенал отец Федор, осмотрительно биясь головой о ствол араукарии.

– Не портите дерева, чудак вы человек! Мусик, он, кажется, не псих. Просто, как видно, расстроен человек болезнью жены. Продать ему разве стулья? А? Отвяжется? А? А то он лоб разобьет.

– А мы на чем сидеть будем? – спросила Мусик.

– Это за двадцать-то рублей?

– За двадцать я, положим, не продам. Положим, не продам я и за двести… А за двести пятьдесят продам.

Ответом послужил страшный удар головой о драцену.

– Ну, Мусик, это мне уже надоело.

Инженер решительно подошел к отцу Федору и стал диктовать ультиматум.

– Во-первых, отойдите от пальмы не менее чем на три шага. Во-вторых, немедленно встаньте. В-третьих, мебель я продам за двести пятьдесят рублей, не меньше. Такую и за триста не купишь.

– Не корысти ради, – затянул отец Федор, поднявшись и отойдя на три шага от драцены. – А токмо во исполнение воли больной жены.

– Ну, милый, моя жена тоже больна. Правда, Мусик, у тебя легкие не в порядке. Но я не требую на этом основании, чтобы вы… ну… продали мне, положим, ваш пиджак за тридцать копеек…

– Возьмите даром, – пропел отец Федор.

Инженер раздраженно махнул рукой и холодно сказал:

– Вы ваши шутки бросьте. Ни в какие рассуждения я больше не пускаюсь. Стулья оценены мною в двести пятьдесят рублей, и я не уступлю ни копейки.

– Пятьдесят! – предложил отец Федор.

– Мусик! – сказал инженер. – Позови Багратиона. Пусть проводит гражданина!

– Не корысти ради…

Отец Федор в страхе бежал, а инженер пошел в столовую и сел за гусика. Любимая птица произвела на Брунса благотворное действие. Он начал успокаиваться.

В тот момент, когда инженер, обмотав косточку папиросной бумагой, поднес гусиную ножку к розовому рту, в окне появилось умоляющее лицо отца Федора.

– Не корысти ради, – сказал мягкий голос. – Пятьдесят пять рублей.

Инженер, не оглядываясь, зарычал. Отец Федор исчез.

Весь день потом фигура отца Федора мелькала во всех концах дачи. То выбегала она из тени криптомерий, то возникала она в мандариновой роще, то перелетала через черный двор и, трепеща, уносилась к Ботаническому саду.

Инженер весь день призывал Мусика, жаловался на психа и на головную боль. В наступившей тьме время от времени раздавался голос отца Федора.

– Сто тридцать восемь! – кричал он откуда-то с неба.

А через минуту голос его приходил со стороны дачи Думбасова.

– Сто сорок один, – предлагал отец, – не корысти ради, господин Брунс, а токмо…

Наконец инженер не выдержал, вышел на середину веранды и, вглядываясь в темноту, начал размеренно кричать:

– Черт с вами! Двести рублей! Только отвяжитесь.

Послышался шорох потревоженных бамбуков, тихий стон и удаляющиеся шаги. Потом все смолкло.

В заливе барахтались звезды. Светляки догоняли отца Федора, кружились вокруг головы, обливая лицо его зеленоватым, медицинским светом.

– Ну и гусики теперь пошли! – пробормотал инженер, входя в комнаты.

Между тем отец Федор летел в последнем автобусе вдоль морского берега к Батуму. Под самым боком, со звуком перелистываемой книги, набегал легкий прибой, ветер ударял по лицу, и автомобильной сирене отвечало мяуканье шакалов.

Читайте также:  Как сказать что пропала собака

В этот же вечер отец Федор отправил в город N жене своей Катерине Александровне такую телеграмму:

«Товар нашел вышли двести тридцать телеграфом продай что хочешь Федя».

Два дня он восторженно слонялся у Брунсовой дачи, издали раскланивался с Мусиком и даже время от времени оглашал тропические дали криками:

– Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя супруги!

На третий день деньги были получены с отчаянной телеграммой:

«Продала все осталась без одной копейки целую и жду Евстигнеев все обедает Катя».

Отец Федор пересчитал деньги, истово перекрестился, нанял фургон и поехал на Зеленый Мыс.

Погода была сумрачная. С турецкой границы ветер нагонял тучи. Чорох курился. Голубая прослойка в небе все уменьшалась. Шторм доходил до шести баллов. Было запрещено купаться и выходить в море на лодках. Гул и гром стояли над Батумом. Шторм тряс берега.

Достигши дачи инженера Брунса, отец Федор велел вознице-аджарцу в башлыке подождать и отправился за мебелью.

– Принес деньги я, – сказал отец Федор, – уступили бы малость.

– Мусик, – застонал инженер. – Я не могу больше.

– Да нет, я деньги принес, – заторопился отец Федор, – двести рублей. Как вы говорили.

– Мусик! Возьми у него деньги! Дай ему стулья! И пусть сделает все это поскорее. У меня мигрень.

Цель всей жизни была достигнута. Свечной заводик в Самаре сам лез в руки. Бриллианты сыпались в карманы, как семечки.

Двенадцать стульев один за другим были погружены в фургон. Они очень походили на воробьяниновские, с тою только разницей, что обивка их была не ситцевая, в цветочках, а репсовая, синяя, в розовую полосочку. [*]

Нетерпение охватывало отца Федора. Под полою у него за витой шнурок был заткнут топорик. Отец Федор сел рядом с кучером и, поминутно оглядываясь на стулья, выехал к Батуму. Бодрые кони свезли отца Федора и его сокровища вниз на шоссейную дорогу, мимо ресторанчика «Финал», по бамбуковым столам и беседкам которого гулял ветер, мимо туннеля, проглатывавшего последние цистерны нефтяного маршрута, мимо фотографа, лишенного в этот хмурый денек обычной своей клиентуры, мимо вывески «Батумский ботанический сад» – и повлекли, не слишком быстро, над самой линией прибоя. В том месте, где дорога соприкасалась с массивами, отца Федора обдавало солеными брызгами. Отбитые массивами от берега, волны оборачивались гейзерами, подымались к небу и медленно опадали.

Толчки и взрывы прибоя накаляли смятенный дух отца Федора. Лошади, борясь с ветром, медленно приближались к Махинджаури. Куда хватал глаз, свистали и пучились мутные зеленые воды. До самого Батума трепалась белая пена прибоя, словно подол нижней юбки, выбившейся из-под платья неряшливой дамочки.

– Стой! – закричал вдруг отец Федор вознице. – Стой, мусульманин!

И он, дрожа и спотыкаясь, стал выгружать стулья на пустынный берег. Равнодушный аджарец получил свою пятерку, хлестнул по лошадям и уехал. А отец Федор, убедившись, что вокруг никого нет, стащил стулья с обрыва на небольшой, сухой еще кусочек пляжа и вынул топорик.

Минуту он находился в сомнении – не знал, с какого стула начинать. Потом, словно лунатик, подошел к третьему стулу и зверски ударил топориком по спинке. Стул опрокинулся, не повредившись.

– Ага! – крикнул отец Федор. – Я т-тебе покажу!

И он бросился на стул, как на живую тварь. Вмиг стул был изрублен в капусту. Отец Федор не слышал ударов топора о дерево, о репс и о пружины. В могучем реве шторма глохли, как в войлоке, все посторонние звуки.

– Ага! Ага! Ага! – приговаривал отец Федор, рубя с плеча.

Стулья выходили из строя один за другим. Ярость отца Федора все увеличивалась. Увеличивался и шторм. Иные волны добирались до самых ног отца Федора.

От Батума до Синопа стоял великий шум. Море бесилось и срывало свое бешенство на каждом суденышке. Пароход «Ленин», чадя двумя своими трубами и тяжело оседая на корму, подходил к Новороссийску. Шторм вертелся в Черном море, выбрасывая тысячетонные валы на берега Трапезонта, Ялты, Одессы и Констанцы. За тишиной Босфора и Дарданелл гремело Средиземное море. За Гибралтарским проливом бился о Европу Атлантический океан. Сердитая вода опоясывала земной шар.

А на батумском берегу стоял крохотный алчный человечек и, обливаясь потом, разрубал последний стул. Через минуту все было кончено. Отчаяние охватило отца Федора. Бросив остолбенелый взгляд на навороченную им гору ножек, спинок и пружин, отец Федор попятился назад. Волна схватила его за ноги. Отец Федор завизжал и, вымокший, бросился на шоссе. Большая волна грянулась о то место, где только что стоял отец Федор, и, катясь назад, увлекла с собою весь искалеченный гарнитур генеральши Поповой. Отец Федор уже не видел этого. Он брел по шоссе, согнувшись и прижимая к груди мокрый кулак.

Он вошел в Батум, сослепу ничего не видя вокруг. Положение его было самое ужасное. За пять тысяч километров от дома, с двадцатью рублями в кармане доехать в родной город – было положительно невозможно.

Отец Федор миновал турецкий базар, на котором ему идеальным шепотом советовали купить пудру Коти, [*] шелковые чулки и необандероленный сухумский табак, [*] потащился к вокзалу и затерялся в толпе носильщиков.

Источник